— Как бывает порой убедителен человек, имеющий в запасе пару банок с консервами, — улыбнулся Врублевский. — Такому аргументу сложно что-либо противопоставить. Но, признаться, я уже созрел для этого «предательства»…

Квартира, на последнем этаже пятиэтажного, дореволюционной постройки дома была действительно просторной и светлой. Правда, это скорее угадывалось за невероятным количеством холстов и рам, превративших квартиру в запасники какого-то музея.

— Милости прошу, — Ключинский распахнул одну из дверей. — Балкон, вид на парк и даже камин имеются. Лепные потолки приносят, правда, больше хлопот, чем радости. Первые пятьдесят лет они радуют глаз, а потом самым предательским образом норовят заехать в глаз куском штукатурки… Но в целом, жить можно. Нравится?

— Очень, — признался Врублевский, — Не знаю, как вас и благодарить.

— По возможности проводя со мной вечера за бутылкой хорошего вина у камина в гостиной, — старик отставил трость в угол и сгреб в охапку лежащие прямо на паласе холсты. — Конечно, это в том случае, если вас не раздражает и не утомляет старческая болтовня. Но часто докучать я вам не буду. По терминологии психологов, я — «сова». Люблю работать до глубокой ночи. Почему-то в это время мне лучше думается. Берите вот этот мольберт и несите его в соседнюю комнату. Я покажу, куда его поставить.

Врублевский направился было к мольберту, но на полдороге задержался, заметив стоящие вдоль стены готовые полотна.

— Это ваши? — с искренним восхищением спросил он, пробираясь поближе к картинам. — Послушайте, это же действительно очень красиво. Красиво и талантливо… И это все нарисовали вы?

— Я, — подтвердил старик и ненадолго скрылся в соседней комнате, относя новую охапку холстов.

Вернувшись, подошел к Врублевскому и встал рядом, задумчиво глядя на полотна.