— Нет, — поразмыслив, ответил старик. — Наверное, нет… Эти ошибки и неудачи создали меня таким, какой я есть сейчас. Бывало нелегко, бывало больно, бывало страшно, но зато сейчас я могу сказать, что мне нечего стыдиться своей памяти. Я шел своей дорогой. Она была не из самых легких, но она была действительно моей.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь уехать с нами, — призналась она. — У тебя же нет здесь никого. Ты ведь так и не женился…

— Нет. Теперь, когда уже поздно что-то менять и слова служат уже не предпосылкой, а констатацией, я могу признаться, что всю жизнь любил только тебя.

— У тебя нет здесь ни детей, ни учеников. Твое творчество известно в этой стране лишь самому узкому кругу. У тебя нет никаких перспектив. Эта страна всегда любила больше мертвых, чем живых, унижая и растаптывая при жизни и восхищаясь после смерти… Каждый раз, когда я приезжаю, я зову тебя с собой, и каждый раз ты отказываешься… Почему? Там достаток, слава, жизнь… В конце концов нормальные условия для нормального, человеческого существования. Ну, не оценит этого страна! Ни тебя не оценит, ни твои труды! Ничего ты от нее не получишь. Никакой выгоды. Растворишься в ней без остатка…

— Это счастье, раствориться в такой стране, — сказал он. — Это огромная, мудрая, светлая и гордая страна. В ней действительно очень больно бьют за право быть самим собой, но нигде в мире больше нет таких возможностей быть действительно самим собой. Жить самобытно, имея лицо, а после смерти раствориться в ней без остатка, понимая, что ты неотделим от этой страны… Может быть, где-то живется слаще… Но здесь я могу творить. Я могу здесь мечтать. Я могу здесь умереть с незапятнанной душой… Я не выживу вне России, неужели ты этого не понимаешь? Я не смогу без нее.

— Ты — фанатик, Григорий, — осуждающе взглянула на него старуха. — Ты никогда не был коммунистом, никогда не был демократом, ты не монархист и не анархист… И все-таки ты фанатик.