— Любить Россию не грех, а великое благо, — сказал он. — Его еще надо заслужить, выстрадать, осмыслить. Это — награда за честный труд и преданность. И эта любовь очень ко многому обязывает. Сейчас стыдятся говорить о любви к России, оскорбляют ее, проклинают, называют патриотизм глупостью… А я так не могу. Здесь мои корни. Я не могу быть «Ванькой, родства не помнящим». Я помню! Здесь дед мой похоронен, прадед. Здесь далекие предки мои за Отчизну сражались, здесь любили они и печалились, здесь творили и мечтали…

— Глупо и фанатично, — сказала она. — Жертвенность фанатика…

— Я ведь тебя тоже всю жизнь любил, — мягко напомнил он. — И не думаю, что тебе это так уж неприятно. Может, это все выглядит странно и глупо, но стар я уже корни вырывать из родной земли да идти куда-то. Я всю жизнь жил здесь. Всю жизнь любил только тебя и Россию. И я на старости лет не хочу изменять ни тебе, ни ей…

Они некоторое время сидели молча, глядя куда-то сквозь толщу времени, потом она положила ладонь на руку старика и одобряюще пожала его пальцы.

— Ты всегда был чудаковатым идеалистом, Григорий. Видать, не переубедить мне тебя… Но все же, если передумаешь — дай мне знать. Или, если надумаешь продавать свою коллекцию. Все же полмиллиона долларов на дороге не валяются…

— Нет, коллекция останется в городе, — твердо сказал он. — Я могу что-то продать, что-то подарить, но основная часть останется здесь. Я хочу отдать ее в местный музей. Нечего ей пылиться в частных коллекциях!

— Как часто я тебя не понимаю, — вздохнула она. — Несмотря на свои годы, ты еще такой ребенок… Мне очень тяжело расставаться с тобой. Почему-то с каждой встречей все тяжелее. Видимо, по мере приближения к последней отметке, истинное отделяется от ложного…